Неточные совпадения
— Долго ли до греха? — говорили отец и мать. — Ученье-то не
уйдет, а здоровья не купишь; здоровье дороже всего в
жизни. Вишь, он
из ученья как
из больницы воротится: жирок весь пропадает, жиденький такой… да и шалун: все бы ему бегать!
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю
жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала
из дома мать и бабушку и что мать очень хотела
уйти в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Этот парень все более не нравился Самгину, весь не нравился. Можно было думать, что он рисуется своей грубостью и желает быть неприятным. Каждый раз, когда он начинал рассказывать о своей анекдотической
жизни, Клим, послушав его две-три минуты, демонстративно
уходил. Лидия написала отцу, что она
из Крыма проедет в Москву и что снова решила поступить в театральную школу. А во втором, коротеньком письме Климу она сообщила, что Алина, порвав с Лютовым, выходит замуж за Туробоева.
Месяца три назад хозяйственные дела молодой матери были совсем плохи.
Из денег, оставленных Лонгреном, добрая половина
ушла на лечение после трудных родов, на заботы о здоровье новорожденной; наконец потеря небольшой, но необходимой для
жизни суммы заставила Мери попросить в долг денег у Меннерса. Меннерс держал трактир, лавку и считался состоятельным человеком.
— Простите, — сказала она чуть слышно. Глаза их встретились, и в странном косом взгляде и жалостной улыбке, с которой она сказала это не «прощайте», а «простите», Нехлюдов понял, что
из двух предположений о причине ее решения верным было второе: она любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его
жизнь, а,
уходя с Симонсоном, освобождала его и теперь радовалась тому, что исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним.
— А мне с кухарками и кучерами бывало весело, а с нашими господами и дамами скучно, — рассказывала она. — Потом, когда я стала понимать, я увидала, что наша
жизнь совсем дурная. Матери у меня не было, отца я не любила и девятнадцати лет я с товаркой
ушла из дома и поступила работницей на фабрику.
— Известно что… поздно было: какая академия после чада петербургской
жизни! — с досадой говорил Райский, ходя
из угла в угол, — у меня, видите, есть имение, есть родство, свет… Надо бы было все это отдать нищим, взять крест и идти… как говорит один художник, мой приятель. Меня отняли от искусства, как дитя от груди… — Он вздохнул. — Но я ворочусь и дойду! — сказал он решительно. — Время не
ушло, я еще не стар…
От этого она только сильнее уверовала в последнее и убедилась, что — как далеко человек ни иди вперед, он не
уйдет от него, если только не бросится с прямой дороги в сторону или не пойдет назад, что самые противники его черпают
из него же, что, наконец, учение это — есть единственный, непогрешительный, совершеннейший идеал
жизни, вне которого остаются только ошибки.
О да, я знал, что это — так должно быть: погас тревожный, мучительный огонь
жизни, остановило жгучий бег огневое ее колесо,
ушла из неволи, искажения, плена.
Подобно Шатобриану, я
ухожу из каждого мгновения
жизни.
Не знаю, как бы я мог жить, если бы и она
ушла из этой
жизни.
Бухарев, один
из наиболее интересных богословов, порожденных нашей духовной средой. Он был архимандритом и
ушел из монашества. Он интегрировал человечность целостному христианству. Он требует приобретения Христа всей полнотой человеческой
жизни. Всякая истинная человечность для него Христова. Он против умаления человеческой природы Христа, против всякой монофизической тенденции.
Русские люди
из народного, трудового слоя, даже когда они
ушли от православия, продолжали искать Бога и Божьей правды, искать смысла
жизни.
По субботам, когда дед, перепоров детей, нагрешивших за неделю,
уходил ко всенощной, в кухне начиналась неописуемо забавная
жизнь: Цыганок доставал из-за печи черных тараканов, быстро делал нитяную упряжь, вырезывал
из бумаги сани, и по желтому, чисто выскобленному столу разъезжала четверка вороных, а Иван, направляя их бег тонкой лучиной, возбужденно визжал...
Предполагают, что когда-то родиной гиляков был один только Сахалин и что только впоследствии они перешли оттуда на близлежащую часть материка, теснимые с юга айнами, которые двигались
из Японии, в свою очередь теснимые японцами.] селения старые, и те их названия, какие упоминаются у старых авторов, сохранились и по сие время, но
жизнь все-таки нельзя назвать вполне оседлой, так как гиляки не чувствуют привязанности к месту своего рождения и вообще к определенному месту, часто оставляют свои юрты и
уходят на промыслы, кочуя вместе с семьями и собаками по Северному Сахалину.
Заветная мечта Галактиона исполнялась. У него были деньги для начала дела, а там уже все пойдет само собой. Ему ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь своею радостью, и такого человека не было. По вечерам жена была пьяна, и он старался
уходить из дому. Сейчас он шагал по своему кабинету и молча переживал охватившее его радостное чувство. Да, целых четыре года работы, чтобы получить простой кредит. Но это было все, самый решительный шаг в его
жизни.
При удачном обороте
жизни ты можешь вылечиться, ты можешь
уйти из этих «Ямков» на свободу.
"Академическая Мусса"объединяла профессоров со студентами, и студенты были в ней главные хозяева и распорядители. Представительство было по корпорациям. Я тогда уже
ушел из бурсацкой
жизни, но и как"дикий"имел право сделаться членом Муссы. Но что-то она меня не привлекла. А вскоре все"рутенисты"должны были выйти
из нее в полном составе после того, как немцы посадили и их и нас на"ферруф".
Вера в естественное бессмертие сама по себе бесплодна и безотрадна; для этой веры не может быть никакой задачи
жизни и самое лучшее поскорее умереть, смертью отделить душу от тела,
уйти из мира.
В утреннем тумане передо мной тянулся громадный город; высокие здания, мрачные и тихие, теснились друг к другу, и каждое
из них как будто глубоко
ушло в свою отдельную, угрюмую думу. Вот оно, это грозное чудовище! Оно требует от меня всех моих сил, всего здоровья,
жизни, — и в то же время страшно, до чего ему нет дела до меня!.. И я должен ему покоряться, — ему, которое берет у меня все и взамен не дает ничего!
Они
ушли. Я взялся за прерванное их приходом чтение. И вдруг меня поразило, как равнодушен я остался ко всем их благодарностям; как будто над душою пронесся докучный вихрь слов, пустых, как шелуха, и ни одного
из них не осталось в душе. А я-то раньше воображал, что подобные минуты — «награда», что это — «светлые лучи» в темной и тяжелой
жизни врача!.. Какие же это светлые лучи? За тот же самый труд, за то же горячее желание спасти мальчика я получил бы одну ненависть, если бы он умер.
И как я смогу опять жить, если… если эта вторая девочка в серой шубке опять
уйдет навсегда
из моей
жизни и пустая канва опять останется без узора…
Банды появились уже и в нашем крае. Над
жизнью города нависала зловещая тень. То и дело было слышно, что тот или другой
из знакомых молодых людей исчезал.
Ушел «до лясу». Остававшихся паненки иронически спрашивали: «Вы еще здесь?»
Ушло до лясу несколько юношей и
из пансиона Рыхлинского…
Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни
из церкви
уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого
из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать
из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при
жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который
из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Такая же пошлость есть в эстетстве, в распространившейся моде на идеи, которые совсем не пошлы в своем источнике, в проповеди нравственных добродетелей,
из которых
ушла всякая оригинальная
жизнь.
И с этим номинализмом и законничеством связаны величайшие несчастья человеческой
жизни, калечащие
жизнь личности во имя бессодержательных форм, во имя отвлеченных законов, во имя слов,
из которых
ушло всякое реальное содержание.
Когда редактор Валле де Барр
ушел из «Листка» и уехал в Самару, где очень долго работал в газетах, его место занял Федор Константинович Иванов, который стал фактическим редактором и был им до конца своей
жизни.
— Наступит день, когда рабочие всех стран поднимут головы и твердо скажут — довольно! Мы не хотим более этой
жизни! — уверенно звучал голос Софьи. — Тогда рухнет призрачная сила сильных своей жадностью;
уйдет земля из-под ног их и не на что будет опереться им…
Теперь тела
уходят из делового оборота
жизни, отказываются от нее, уносят с собой возможность владеть ими, использовать их силу, пожрать ее.
— Как из-за чего? Жизнь-то не достается даром. Вот и теперь мы здесь роскошествуем, а
уходя все-таки сорок пять копеек придется отдать. Здесь сорок пять, в другом месте сорок пять, а в третьем и целый рубль… надо же добыть!
Князь Святозаров
ушел из ложи красавицы в каком-то тумане. Он влюбился, влюбился в первый раз в
жизни.
Ты хочешь освобождения от грехов, и
жизнь, ослабляя твое тело и его страсти, помогает тебе. От этого всегда бессознательно хочется вперед —
уйти из тела,
из отделенности. Положи свою
жизнь в освобождении от грехов, — и болезни, старость, всякие телесные невзгоды, смерть будут благом.
Думаем мы, что при смерти кончается
жизнь потому, что мы считаем
жизнью жизнь тела от рождения до смерти. Думать так о
жизни, всё равно что думать, что пруд это не вода в пруду, а его берега, и что если бы
ушла вода
из пруда, уничтожилась бы та вода, которая была в пруду.
Смерть есть то же, что рождение. С рождением младенец вступает в новый мир, начинает совсем иную
жизнь, чем
жизнь в утробе матери. Если бы младенец мог рассказывать, что он испытывал, когда
уходил из прежней
жизни, он рассказал бы то же, что испытывает человек,
уходя из этой
жизни.
Уходить из города, от борьбы, от житейского шума,
уходить и прятаться у себя в усадьбе — это не
жизнь, это эгоизм, лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига.
Разговоры Раисы Павловны привели Лушу в самое возбужденное состояние, и она
ушла из господского дома в каком-то тумане, унося в душе жгучую жажду иной
жизни, о какой могла только мечтать.
Смотрю на баржу и вспоминаю раннее детство, путь
из Астрахани в Нижний, железное лицо матери и бабушку — человека, который ввел меня в эту интересную, хотя и трудную
жизнь — в люди. А когда я вспоминаю бабушку, все дурное, обидное
уходит от меня, изменяется, все становится интереснее, приятнее, люди — лучше и милей…
Они ехали, чтобы через два часа стать перед лицом неразгаданной великой тайны,
из жизни уйти в смерть, — и знакомились. В двух плоскостях одновременно шли
жизнь и смерть, и до конца, до самых смешных и нелепых мелочей оставалась
жизнью жизнь.
Оба капитана, довольно усердно потягивающие херес и покуривавшие свои пенковые трубочки, расспрашивали своего гостя о России, о тамошних порядках и сами в свою очередь рассказывали различные эпизоды
из своей морской
жизни. Так прошел час, и Ашанин, было, уже думал распроститься с гостеприимными моряками, но старик-капитан снова стал рассказывать о своем недавнем несчастье, и
уйти было неловко.
И пока эта беспорядочная
жизнь приняла другой, более нормальный характер, масса пришлецов
ушла из Калифорнии, и в числе их было немного, увозивших деньги.
Только бы не выдал голос. Пусть Марк никогда не узнает, что он сделал с ее душой. Ни слова ему не скажет, — молча
уйдет навсегда
из его
жизни.
Сидела она и думала о том, как хорошо жить на свете и как хорошо она сделала, что
ушла из вуза сюда, в кипящую
жизнь. И думала еще о бледном парне с суровым и энергическим лицом. Именно таким всегда представлялся ей в идеале настоящий рабочий-пролетарий. Раньше она радостно была влюблена во всех почти парней, с которыми сталкивалась тут на заводе, — и в Камышова, и в Юрку, и даже в Шурку Щурова. Теперь они все отступили в тень перед Афанасием Ведерниковым.
— Моя биография не совсем такая, какие вы до сих пор слушали. Я в детстве жила в холе и в тепле. Родилась я в семье тех, кто сосал кровь
из рабочих и жил в роскоши; щелкали на счетах, подсчитывали свои доходы и это называли работой. Такая
жизнь была мне противна, я пятнадцати лет
ушла из дома и совершенно порвала с родителями…
Но этого я никогда не сделаю, все-таки среда в меня кое-что вложила, и вот в этой среде я буду тосковать о свободной и дикой воле, а если
уйду шарлатанить, то будет тяжело, что я не строитель
жизни, потому что я страстно рвусь строить
жизнь. Какой выход? Окончательно обкорнать себя, как Лелька, я не могу. Умереть? Жаль ведь,
жизнь так интересна!
Уйти в другую среду? Н-и-к-о-г-д-а! Все-таки эта среда — лучшая
из лучших. Вот и тяжело мне.
Невольно сравнивая эти несколько кратких месяцев со всей длинной, серой полосой прошлого, он ясно видел, что постоялка вывела его
из прежней, безразличной
жизни в углу, поставила на какой-то порог и —
ушла, встряхнув его душу, обеспокоив его навсегда.
Межколёсица щедро оплескана помоями, усеяна сорьём, тут валяются все остатки окуровской
жизни, только клочья бумаги — редки, и когда ветер гонит по улице белый измятый листок, воробьи, галки и куры пугаются, — непривычен им этот куда-то бегущий, странный предмет. Идёт унылый пёс,
из подворотни вылез другой, они не торопясь обнюхиваются, и один
уходит дальше, а другой сел у ворот и, вздёрнув голову к небу, тихонько завыл.
Муаррон. Уважаемый и предрагоценный мой учитель, вы думаете, что я пришел просить прощения. Нет. Я явился, чтобы успокоить вас: не позже полночи я повешусь у вас под окнами вследствие того, что
жизнь моя продолжаться не может. Вот веревка. (Вынимает
из кармана веревку.) И вот записка: «Я
ухожу в ад».
«Вот так — а-яй!» — мысленно произносил Илья свое любимое восклицание и, ошеломлённый шумом трактирной
жизни,
уходил на двор. А на дворе Савёл стучал молотом и ругался с подмастерьем,
из подвала на волю рвалась весёлая песня сапожника Перфишки, сверху сыпались ругань и крики пьяных баб. Пашка, Савёлов сын, скакал верхом на палке и кричал сердитым голосом...
Горбун взглянул на него и засмеялся дребезжащим смехом. Он снова начал что-то говорить, но Илья уже не слушал его, вспоминая пережитое и думая — как всё это ловко и незаметно подбирается в
жизни одно к другому, точно нитки в сети. Окружают человека случаи и ведут его, куда хотят, как полиция жулика. Вот — думал он
уйти из этого дома, чтобы жить одному, — и сейчас же находится удобный случай. Он с испугом и пристально взглянул на дядю, но в это время раздался стук в дверь, и Терентий вскочил с места.
Я знал образ его
жизни, я изучил его ранее. Я выждал, когда его лакей вышел
из квартиры, посланный зачем-то графом, вошел на крыльцо и позвонил. Мне открыл сам граф, одетый в утреннем роскошном шлафроке. Я выхватил пистолет и в упор выстрелил ему в голову. Он упал, не вскрикнув, с разбитым черепом. По счастью, на дворе никто не слышал выстрела. Я вышел и свободно
ушел со двора.